21.08.2014 - Общество

Из Уфы с сюрпризом

Вероятно, моя память устроена так, что из подсознания извлекает только те события, воспоминания о которых не вызывают у меня душевного комфорта. Тем не менее, порой руки сами тянутся к бумаге и карандашу, чтобы записать то, что беспокоит разум. Иногда этими старыми воспоминаниями хочется поделиться с окружающими с наивной надеждой на то, что и мое мнение, может быть, будет учтено нашими последователями и возможно уроки прошлого принесут когда-нибудь хоть какую-то пользу.

События, о которых я хочу рассказать, произошли во второй половине прошлого века. Занимал я в то время должность старшего инспектора уголовного розыска по особо важным делам. Начинал службу в уголовном розыске оперуполномоченным одного из районных отделов милиции города Уфы. Именно так назывались должности сотрудников оперативных подразделений милиции почти с самого их возникновения в нашей стране. Новое название “инспектор” я и многие мои коллеги восприняли с недовольством, как что-то чужеродное, поскольку оно в нашем понимании не отражало сущность повседневной деятельности оперативного работника. Казалось бы, какая разница, как говорится, хоть горшком назови... Однако это несоответствие, вероятно, действовало на подсознательном уровне и в конечном счете сыграло негативную роль. Работники уголовного розыска постепенно перерождались из “оперов” в чиновников, тяготевших к кабинетно-бюрократической работе, а традиционная для советских органов милиции оперативно-розыскная деятельность выхолащивалась.

Мне могут возразить: в те годы милиция имела самые высокие показатели раскрываемости преступлений. Я это подтверждаю, однако хочу пояснить несведущим, что высокие показатели могут достигаться не только реальным раскрытием преступлений, но и корректировкой статистики. Специалисты — “корректировщики” ценились начальством намного выше “раскрывальщиков”. Приказы и директивы требовали ужесточения наказания сотрудников за укрытие преступлений от учета и иные махинации. Но начальники территориального и регионального уровней не хотели расставаться со своими креслами из-за низких показателей оперативно-служебной деятельности и все понимали, что наказывают не за то, что украл, а за то, что попался.

Возглавивший в 1966 году органы внутренних дел страны Николай Анисимович Щелоков, безусловно, являлся крупным партийно-советским деятелем, но о профессиональной работе милиции он знал лишь в общих чертах, а для полноценного руководства ему явно не доставало компетентности.

Вероятно, он любил слыть неординарным руководителем, способным принимать оригинальные, нестандартные решения. Сделал он немало полезного, но многие его новшества носили поверхностный, косметический характер, к которым бесспорно относится переименование должностей оперативного состава и участковых уполномоченных, изменение форменной одежды, взятие на вооружение старшего начсостава плоских пистолетов ПСМ. Одновременно Щелоков отменил традиционно существовавший порядок выдачи табельного оружия оперативному составу и участковым милиции на постоянное ношение. Каждый раз перед выездом на задержание мы стали писать рапорта на имя заместителя министра с просьбой выдать табельное оружие. При этом мы вспоминали слова английского полковника о том, что револьвер бывает нужен редко, стараясь не вспоминать вторую часть афоризма «...а уж если нужен, то “до зарезу”. Особенно умиляло нас введение скрытого разреза внутри наружного правого кармана шинели-пальто для быстрого незаметного извлечения пистолета из кобуры, находящейся под верхней одеждой. Может быть кто-то и воспользовался этим новшеством, но мне и моим знакомым сотрудникам не доводилось. Дополнительные финансовые средства, выделенные МВД, вероятно, благодаря особым отношениям Николая Анисимовича с генсеком, были затрачены на создание громоздких аппаратов и подразделений, конечным продуктом деятельности которых были показуха и груды исписанной бумаги. В свое время популярный писатель Илья Ильф записал афоризм: “Не нужно бороться за чистоту улиц, улицы надо подметать”. Вопреки этому принципу, работники, занимающиеся раскрытием преступлений, стали предаваться забвению, а на передовые места уверенно выдвигались люди, шумно и крикливо боровшиеся с преступностью на паркетах и коврах кабинетов, залах заседаний, коридорах, лестничных площадках, страницах СМИ и т.п. Мы смеялись, что живого преступника эти борцы с преступностью до самого ухода на пенсию видели только по телевизору.

Сменивший Щелокова профессионал Виталий Федорчук вернул оперативным работникам традиционные наименования, перепрофилировал отдельные структуры, не приносящие реальной пользы обществу, запретил длительное проведение ради показухи различных профилактических и иных операций, потребовав их введения исключительно для реального решения острых оперативных задач и т.п. Вряд ли можно положительно оценить всю деятельность В. Федорчука на посту министра внутренних дел. Порой, расчищая доставшиеся ему авгиевы конюшни, он вел себя как слон в посудной лавке и наломал немало дров. Но он был настоящий профессионал в оперативно-розыскной деятельности. В 1992 году я читал многочисленные карандашные заметки Виталия Васильевича на полях проекта наставления по розыскной работе органов внутренних дел СССР, сделанные им много лет назад. Его компетентность в этих вопросах не вызвала у меня никаких сомнений.

Телефон прямой связи зазвонил совершенно неожиданно. Рабочий день давно закончился, был поздний вечер. «Горели сроки» представления в вышестоящую инстанцию материалов по одной из многочисленных жалоб и я по своей инициативе остался в служебном кабинете, чтобы в вечерней тиши спокойно подготовить требуемые документы.

— Зайдите ко мне, — услышал я в трубке голос руководителя.

Шагая по длинному пустому полутемному коридору, я силился понять — для чего понадобился начальству в этот неурочный час. Однако, войдя в кабинет, я все понял. Там стоял сотрудник шифровального подразделения, а на столе лежала бумага с красным заголовком «Входящая шифртелеграмма». Руководитель, вероятно, по очереди нажимал все кнопки телефонного концентратора внутренней связи, но на его призывы откликнулся только я. Дежуривший по графику сотрудник управления, вероятно, был на выезде. Руководитель протянул мне бланк с расшифрованным текстом. Заместитель начальника УВД одной из Дальневосточных областей Советского Союза, условно назову — остров Сахалин, сообщал о том, что несколько часов назад житель областного центра получил в местном отделении связи бандероль из Уфы. При попытке ее вскрыть произошел взрыв. Потерпевший с тяжелыми ожогами госпитализирован. Отправителя бандероли пострадавший не знает. На месте обнаружены остатки и обломки различных предметов и средств, легко доступных для населения, из числа которых я назову лишь обгоревшие термические спички и осколки стеклянной емкости, в которой, судя по запаху, содержался ацетон.

— Подумайте и зайдите с предложениями, — сказал руководитель.

Придя в свой кабинет, я расписался в получении шифровки и, отпустив шифровальщика, задумался над полученной информацией. Поражала необычность и дерзость преступления. В органах внутренних дел к тому времени я проработал уже около двадцати лет, однако ни о чем подобном ранее мне слышать не приходилось. В то время научно-исследовательские учреждения бывшего МООП РСФСР и к тому времени воссозданного МВД СССР публикаций по этой тематике не имели. Возможно, такой опыт есть в союзных республиках, нужно поинтересоваться или посоветовать сделать это сахалинским коллегам, подумал я.

Бандероль отправлена из уфимского почтамта, который расположен в метрах ста от нашей конторы, думал я. Срочно поднимать работников связи не имело смысла. Нужно начинать завтра с утра.

У меня не вызывало сомнений то, что злоумышленник, отправляя бандероль, при заполнении бланка указал вымышленные данные. Но, на всякий случай, я набрал номер республиканского адресного бюро и попросил проверить по учетам прописки-выписки интересующее меня лицо. Оказалось так, как я и ожидал: этот человек по Башкирии не значился. Обо всем этом я доложил начальнику, который немного подумав, согласился с моим предложением, при этом он заметил, что не понимает, для чего злоумышленником собран в бандероли какой-то бессмысленный набор всякого хлама. Вероятно, каждый предмет имел свое функциональное назначение в сконструированном взрывном устройстве, подумал я, но вслух ничего не сказал, зная, что начальник не любит «умников». Я испытал это на себе.

Однажды неожиданно, средь бела дня начальник собрал весь личный состав. Он настоял на присутствии сотрудников, занятых важными неотложными делами, которых наверняка освободили бы даже от участия в отчетно-перевыборном партийном собрании.

— Сегодня я проведу с вами занятие в порядке учебы, — начал он. «В порядке учебы» было его любимым, часто употребляемым выражением. — Не важно в каких архивах я работал и где нашел стенограммы которые я сейчас зачитаю—. По его тону мы поняли, что сейчас услышим сведения огромной государственной важности. —Я познакомлю вас с тезисами выступления жандармского полковника Зубатова перед молодыми жандармскими офицерами, — продолжил он. Довольно долго он читал поучения о том, как жандармские офицеры, занимающиеся политическим сыском, должны строить свою работу. — Эти принципы важны и для нас, — завершил наш руководитель.

О социально-политическом движении, получившим название «зубатовщина», мы знали из «Истории КПСС», а я встречал имя «отца провокаторов» еще и в художественной литературе. По наивности я громко сказал: «Владимир Понизовский, приключенческий роман «Ночь не наступит». Взбешенный руководитель высказал все, что обо мне думает, и, «оттоптавшись», прекратил учебу так же внезапно, как и начал. Мы были слегка в недоумении: объектом интересов царской «охранки» были подпольные революционные организации и радикальные политики, нас же больше интересовали воры, грабители, мошенники, проститутки и т.п. В связи с большим различием этих категорий граждан методы легендарного полицейского деятеля царских времен для нас не совсем подходили.

В последствии оказалось, что воспроизведенный нашим руководителем монолог действительно принадлежал начальнику Московского отделения по охранению общественной безопасности Сергею Зубатову. В начале 90ых годов прошлого века я случайно приобрел только что изданную в России книгу генерал-майора Александра Спиридовича «Записки жандарма» (Репринтное воспроизведение издания 1930 года). Александр Иванович, будучи переведенным из армии в корпус жандармов, начинал службу в Московской «охранке» под началом С. Зубатова и считал его своим учителем. Писатель В. Понизовский, вероятно имея доступ к закрытым фондам, воспользовался в качестве источника информации книгой Спиридовича. При этом он не обратил внимания на утверждение автора о том, что Сергей Зубатов жандармским полковником никогда не был, поскольку в корпусе жандармов не состоял, а имел классный чин «надворного советника». Уволен в отставку Сергей Васильевич был внезапно в 1903 году, якобы за допущенные ошибки при создании своей знаменитой системы «полицейского социализма», а фактически из-за испортившихся отношений с министром Вячеславом Константиновичем фон Плеве. Узнав в первых числах марта 1917 года об отречении Николая II, он сразу же застрелился.

Дома я долго не мог избавиться от ощущения, что когда-то очень давно знал то, что помогло бы мне понять тайну, на первый взгляд бессмысленного набора разных предметов, отправленных адресату. После долгих попыток что-то вспомнить, я постарался убедить себя, что все это мне только кажется.

Снилось ли мне что-либо в эту ночь, не помню. Но утром я почему-то вспомнил своего детского друга Шурку. Шел 1949ый год. Нам было по 11-12 лет. Шурка жил на первом этаже соседнего дома вдвоем с матерью-врачом.

На вопросы об отце мальчик никогда не отвечал. Однажды разглядывая книги на полке в квартире Шурки, я увидел небольшую книжку в сером переплете. «Спутник партизана» прочитал я заглавие. Но только я открыл книжку, в комнату вошла мать друга, увидев в моих руках книгу, она быстро подошла, взяла ее, положила в ящик стола и закрыла на ключ.

Заинтригованный произошедшим, я стал настойчиво приставать к Шурке, с просьбой рассказать, что это за книга и почему его мать вырвала ее из моих рук и спрятала. Друг долго молчал, но потом, уступив моим просьбам, обещал дать мне ее посмотреть.

Он сдержал свое слово, взяв с меня клятву никогда, никому не рассказывать, он дал мне полистать книжку. Это оказалось пособие по ведению партизанской войны, изданное, как мне сейчас помнится, в 1942 году книжным издательством «Молодая гвардия». Но на титульном листе стоял фиолетовый штамп «НКВД СССР» с порядковым номером экземпляра, что выдавало истинного хозяина пособия. Содержало оно много полезных практических советов, начиная от сооружения шалаша, кончая изготовлением зажигательной бутылки для уничтожения бронетехники и автотранспорта врага, а также изображениями знаков различия военнослужащих бундесвера, СС и т.п. Так это же «коктейль Молотова», легко догадается нынешний читатель, взглянув на схематическое изображение зажигательной бутылки, но до девяностых годов прошлого века этот термин имел хождение только на Западе, а в Советском Союзе изделие именовалось «зажигательной бутылкой». Оно представляло собой примитивную зажигательную бомбу. Приготовлялся этот «напиток» очень просто из подручных, широко распространенных в быту материалов.

Согласно современной версии интернета, изобрели зажигательную бутылку финны в период советско-финской войны и успешно использовали против наших танков. Предсовнаркома, он же нарком иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов к этому изобретению не имел никакого отношения. В одном из официальных заявлений В. Молотов опроверг сообщения западных СМИ о фактах массированных бомбардировок финских городов советской авиацией, он утверждал, что советские летчики сбрасывали контейнеры с продуктами для голодающего финского пролетариата. «Горячие финские парни» не остались в долгу, и в честь Молотова присвоили его имя своему зажигательному изобретению.

Году в 1950ом отец Шурки забрал жену и сына в Москву. Мальчишки нашего двора провожали Шурку и его маму чаепитием. До поздней ночи мы ходили по улицам, распевая песню «Каким ты был, таким остался» из только что вышедшего на экраны страны знаменитого кинофильма Ивана Александровича Пырьева «Кубанские казаки». Больше о Шурке и его семье я никогда ничего не слышал, хотя позднее, используя свое служебное положение, пытался что-либо разузнать о нем.

В девяностых годах, мне в руки попали мемуары генерал-лейтенанта Павла Анатольевича Судоплатова, который в годы войны возглавлял управление НКВД-НКГБ СССР, руководившее партизанским движением. Некоторые строки воспоминаний генерала дали мне основание предположить, что отец Шурки служил именно в этом подразделении. Управление Судоплатова являлось структурным подразделением внешней разведки Советского Союза, чем и была, вероятно, вызвана таинственность моего друга. Поскольку давно уже нет государства, тайны которого сохраняли Шурка и его мама, я посчитал себя свободным от данной в детстве клятвы.

Когда я вспомнил нарисованную в пособии и почему-то накрепко запечатлевшуюся в моей памяти схему устройства зажигательной бутылки, у меня в голове все встало на свои места. Я понял назначение каждого предмета простого, но хитроумного изделия. Наш злоумышленник внес несколько оригинальных конструктивных решений. Так, устройство срабатывало не разбиваясь о твердый предмет (броню танка), а потерпевший, сам того не ведая, разворачивая оберточную бумагу на бандероли, приводил в действие взрывной механизм. Сочиняя этот рассказ, вначале я подробно описал схему действия взрывного устройства и перечислил все составляющие детали. Однако вскоре до меня дошло, что этой схемой сможет воспользоваться любой субъект с неустойчивой психикой и удалил из рассказа все общественно опасные описания.

А что такое термические спички, подумал я? О шведских спичках я знал из известного одноименного уголовного рассказа А.П. Чехова, но о термических никогда слышать не приходилось. Нужно собрать необходимые сведения, решил я. Еще со школьной скамьи помнил, что «терма» означает «тепло». Огонь любой спички излучает тепло, однако этот термин в название обыкновенных спичек не входит. Вероятно, термические спички создают более высокую температуру, догадался я, и догадка оказалась верной.

Обо всем этом я размышлял, подходя к почтамту. К моменту начала работы предприятия связи я уже стоял у его пока еще закрытых дверей.

Без особого труда я нашел начальника почтамта и изложил ему цель своего визита. Через полчаса со склада принесли сброшюрованные копии квитанций. По известной нам дате отправки, мы обнаружили нужный мне документ.

Квитанция заполнена под копирку оператором почтамта, принявшим бандероль. Первый экземпляр получил отправитель, а бланки, которые должен был заполнить злоумышленник, были направлены вместе с почтовым отправлением в Южно-Сахалинск, как это и требовали служебные инструкции Министерства связи.

Подумав, я решил переписать с квитанций всех клиентов, отправивших посылки в одно время с подозреваемым, для того, чтобы впоследствии их опросить о приметах лиц, мужского пола, стоявших в той же очереди.

Вернувшись на работу, я написал исходящую шифртелеграмму, в которой попросил УВД Сахалинской области выслать фототелеграфом образцы почерка с бланка на бандероль.

Зайдя к начальнику, я доложил о результатах визита на почтамт и оставил ему исходящую шифртелеграмму. Сам начальник подписать ее не мог, поскольку правом подписи такого рода документов пользовались только руководители не ниже заместителя министра.

Поскольку от выполнения моих основных служебных обязанностей меня никто не освобождал, остаток дня я занимался ими. От постоянных размышлений над порученным делом я избавиться не мог. Между пострадавшим в Южно-Сахалинске и злоумышленником в Уфе, несмотря на огромное расстояние, существовала какая-то связь. Подозреваемый не только знал о существовании потерпевшего, но и располагал точными сведениями о его фамилии, имени, отчестве, домашнем адресе. Эту загадку мы должны будем разгадать.

Взрывное устройство не имело твердой оболочки и поражающих предметов, следовательно, злоумышленник убивать потерпевшего не хотел, а намеревался причинить вред здоровью, скорее всего ожоги лица и рук, а это очень напоминало месть. Вероятно, их судьбы где-то пересеклись. Нужно детально изучить биографии обоих решил я. Сделать это я сумею не хуже других, так как являюсь автором недавно изданного МВД БАССР в помощь оперативным работникам методического пособия по изучению личности разыскиваемых граждан. Но тут же вспомнил что, уфимский фигурант пока неизвестен, а второй вне моей досягаемости. Но это поправимо, попросим сахалинских коллег, ведь нераскрытое преступление зарегистрировано у них и они сильнее нас заинтересованы в раскрытии.

Нельзя забывать и про термические спички. Завтра поеду на уфимскую спичечную фабрик имени 1 Мая, решил я.

На следующее утро я сидел в кабинете начальника отдела сбыта спичечной фабрики.

— Да мы выпускаем термические спички сравнительно в небольшом количестве, но не для открытой продажи, а по заказам предприятий, — ответил мне представитель изготовителя. Однако назвать предприятия он отказался, поскольку они относились к военно-промышленному комплексу.

Поняв, что в данном случае уговоры бесполезны, я возвратился на службу, намереваясь направить официальный письменный запрос. Термические спички не поставлялись в открытую торговлю не потому, что был запрещен их свободный гражданский оборот, просто это было невыгодно предприятию-изготовителю. Нам повезло, что спички не продаются населению, а сведения о предприятиях, использующих их в производстве, мы вскоре получим, выявим рабочих и служащих, имеющих доступ к ним, а дальше дело техники, радостно думал я. Оказалось, что потребителем специальных спичек является всего одно предприятие в городе Уфе. Круг сузился, продолжал радоваться я. Это предприятие относилось к системе ВПК СССР.

Когда я ознакомился с порядком учета, хранения и списания спичек на данном предприятии, понял, что радость моя была, мягко выражаясь, преждевременной. Свободный доступ к спичкам имели несколько сот человек, кроме того спичками мог воспользоваться не только сам работник завода, но и его родственники, знакомые, знакомые знакомых и т.п. Термические спички были полезны в быту. Они без труда зажигались в поле, в лесу, на ветру и при дожде. Одним словом они пользовались большим спросом у людей, знавших об их существовании. Получился полный «облом». Придется «танцевать» только от потерпевшего решил я. Коллеги из Сахалина не глупее нас и наверняка сами знают, что нужно делать. Тем не менее полученные мною сведения о свойствах термических спичек были для меня сами по себе полезны.

Вероятно, злоумышленник, кроме конструкторских талантов, обладал еще определенными техническими познаниями, так как точно рассчитал температурный режим и время, необходимые для разрыва нагреваемой стеклянной посуды наполненной ацетоном (термических спичек было ровно столько, сколько нужно ни на одну больше или меньше).

Последующие несколько дней я был поглощен повседневными делами, однако все же встретился и побеседовал с оператором почтового предприятия, принимавшим и выдававшим посылки, а также с гражданами, стоящими в тот день в очередь к окну этого оператора. К сожалению никто ничего полезного для дела вспомнить не смог.

Вероятно, состояние пострадавшего позволило моим коллегам посетить и допросить его, поскольку следующая телеграмма была более подробная. Этот человек 34 лет от роду, уроженец Украины, более 10 лет постоянно проживает в городе Южно-Сахалинске. Социальное положение — рабочий, женат, воспитывает одного ребенка. В городе Уфе никогда не был и знакомых там не имеет. Кто мог покушаться на него, не знает и не предполагает.

Вскоре поступила фотокопия сопроводительного бланка на бандероль, однако проводить сравнительное исследование почерка было не с чем, кроме того, не было никакой уверенности, что злоумышленник заполнил бланк собственноручно, а не попросил под благовидным предлогом сделать это кого-либо из посторонних, например, из числа людей, находившихся в почтамте.

Вообще-то, в мои обязанности входило только исполнение всех пунктов требований сахалинцев и дача им ответа о результатах проделанной работы, а дальше «хоть трава не расти», но я был натурой увлекающейся и во мне проснулся инстинкт охотника.

Как-то сидя на рабочем месте, я по привычке размышлял вслух. Сосед по кабинету, прислушавшись к моим словам, спросил: «В чем проблема, старина?». Я излил ему свою душу, больше всего, сетуя на то, что в стране нет опыта борьбы с «бомбистами». «А где ты его искал?» поинтересовался коллега. «Перевернул всю спецбиблиотеку» уточнил я. «Не нужно ходить так далеко. Такой опыт есть у нас в Уфе». Далее коллега рассказал мне следующий эпизод. В 1967 году неизвестный молодой человек принес в Уфимский нефтяной институт электропроигрыватель, передал вахтеру и попросил вручить студентке, передав записку с ее установочными данными. Студентку не нашли, а проигрыватель забрала себе на склад комендант института. При попытке его включить произошел взрыв. Комендант погибла, а несколько человек получили ранения.

Мой сосед работал в следственно-оперативной группе по раскрытию этого преступления, правда, на второстепенных ролях. «В общем, как говорят французы, ищите женщину», — завершил он. «Я нисколько не удивлюсь, если это окажется жена злоумышленника», — добавил он. «Версия с женщиной, конечно же, имелась в виду, но твой рассказ позволяет сделать эту версию приоритетной. Спасибо тебе», — горячо поблагодарил я соседа. Конечно, о взрыве в нефтяном институте я в свое время слышал, но, к сожалению, самостоятельно не вспомнил.

В архиве МВД хранилась часть материалов по взрыву в институте. Основные документы находились в КГБ. Действия подозреваемого почему-то называли террористическим актом, хотя основного элемента субъективной стороны состава преступления — устрашение населения не просматривалось. Преступник — взрывник одной из шахт Кузнецкого угольного бассейна, соорудил бомбу из промышленной взрывчатки, используемой в угледобывающей промышленности. Мотив — месть за отказ выйти за него замуж. Абсурдность ситуации заключалась в том, что девушка в замужестве преступнику не отказывала, она вообще об этом ничего не знала, более того, не подозревала о его существовании. «Недалекий» парень был введен в заблуждение родственниками девушки из корыстных побуждений. По приговору суда осужденный к тому времени был уже расстрелян и вряд ли кто из участников этого дела мог иметь отношение к взрыву на острове Сахалин.

Несколько лет назад взрыву в Уфимском нефтяном институте был посвящен телевизионный кинофильм из серии «Следствие вели...» с Леонидом Семеновичем Каневским. При желании можно найти много интересного в Интернете, набрав в поисковике: «Взрыв в Уфимском нефтяном институте».

Дозвониться из Уфы до Южно-Сахалинска по междугородной связи в те годы прошлого века было делом невероятно проблематичным. Я раза два попытался сделать это, но ничего не получилось. В нашей организации была еще правительственная связь «ВЧ». Однако воспользоваться ею рядовому сотруднику было сложно. Один аппарат «ВЧ» стоял в кабинете министра, второй — в дежурной части, в специально оборудованной кабинке. При желании воспользоваться правительственной связью, министр, переключал ее на себя, а в дежурной части аппарат выключался. Если министр покидая здание МВД, забывал переключить связь на дежурную часть, МВД оставалось без правительственной связи. Одноразовое разрешение воспользоваться этой связью давал курирующий заместитель министра. Получив такое разрешение, я зашел в кабинку, снял трубку аппарата с изображением золоченого герба СССР. Услышав мужской голос произнесший «Уфа связь» я ответил: «Южно-Сахалинск УВД» и положил трубку на рычаг. Через 3-5 минут звякнул мелодичный звонок. Южно-Сахалинск УВД услышал я в трубке. Назвав свое специальное звание, фамилию, должность, я попросил пригласить к аппарату сотрудника уголовного розыска, занимающегося взрывом на почте. Меня попросили подождать. Через несколько минут ответили, что нужных мне сотрудников на месте нет. Я попросил передать им, что есть необходимость пообщаться.

На следующий день меня пригласили в дежурную часть, сообщив, что на связи Сахалин. Далекий коллега выслушал мой рассказ с интересом, иногда прерывая уточняющими вопросами. Затем он поделился своей информацией. Минут 15 мы обсуждали версии о мотивах преступления. Оба пришли к единому мнению, очень похоже на ревность. Собеседник посетовал на полное отсутствие объективных данных, подтверждающих это. Потерпевшего изучили вдоль и поперек. Длительное время живет с женой, заботливый отец и хороший семьянин. Нет никаких данных, указывающих на супружескую неверность. В отпуск, на «большую землю» давно уже не выезжал из-за транспортных сложностей.

Я порекомендовал сахалинцу проверить за возможно давний период времени, не представлялась ли путевка в санаторий. «Чем черт не шутит», может мы имеем дело с пресловутым «курортным романом». «На помощь потерпевшего при проверке версии «курортный роман» рассчитывать не приходится, — констатировал мой собеседник — следователь в ходе допроса задавал соответствующий вопрос. Потерпевший ответил уклончиво, что на континент давно уже не выезжаю».

Договорившись о времени и способах дальнейшей связи, мы распрощались. Разговор мы вели на профессиональном сленге. Коллега произвел на меня впечатление вполне состоявшегося профессионала в области сыска.

Недели через две меня пригласили «на ВЧ». Тот же сотрудник уголовного розыска из Сахалина сказал мне, что наша версия находит кое-какое подтверждение. Поиски в архивах профсоюзов дали результат. Найдены документы о предоставлении нашему потерпевшему около 3 лет назад путевки в санаторий на Северный Кавказ. Собеседник продиктовал мне название санатория и его адрес. Я пообещал срочно начать поиски в архивах, кому из жителей города Уфы в тот же период времени представлялась путевка в тот же санаторий.

В советское время путевки для курортного лечения распределялись централизованно, через областные комитеты профессиональных союзов, за исключением ведомственных санаториев. Я договорился с двумя пенсионерами МВД, которые начали поиски в архивах Башкирского облсовпрофа. Ориентировались не на один санаторий, а на все дислоцированные в том же городе.

История с «сюрпризом» закончилась так же внезапно, как и началась. Недели через две архивных поисков меня позвали на «ВЧ». Дальневосточный коллега известил меня, что ему удалось «расколоть» потерпевшего. Тот, при условии сохранения тайны от жены, назвал установочные данные женщины, с которой познакомился на курорте. Я поинтересовался, как это удалось. “Мы объяснили ему, что в Уфе ведутся поиски в профсоюзных архивах и женщина из Уфы, побывавшая в то же время в санатории, неизбежно будет найдена. Оценив последствия дальнейшего запирательства, потерпевший рассказал правду.” Переписывался он с знакомой «до востребования». Письма уничтожали, но одно видимо попало в руки мужу. Установить мужа было делом техники. Он работал на том самом оборонном предприятии, где использовались термические спички. Дальнейшую судьбу злоумышленника полностью взяли в свои руки сахалинцы.

Завершая размышления о прошедшем времени, хочу дополнить последний штрих к портрету моего руководителя.

Однажды он, как обычно, внезапно собрал нас для «разборок в порядке учебы». Зазвонил телефон внутренней связи с министром. Руководитель снял трубку и произнес «Здравие желаю товарищ министр». Дальнейший разговор поразил нас, поскольку велся он резким независимым тоном. Рейтинг начальника в наших глазах взлетел до невероятных высот.

В коридоре мы дружно воскликнули «Вот это да!». Затем все пришли к единодушному предположению: наш руководитель выдвинут в МВД СССР или вскоре возглавит органы внутренних дел какой-нибудь области.

Однако все оказалось значительно проще. После обеда я зашел в секретариат подписать наряд на тиражирование ориентировки. С сотрудником секретариата мы были в приятельских отношениях. Я поделился с ним своим недоумением по поводу необычного разговора по телефону нашего руководителя с министром. Приятель удивился, сказав, что министр не мог вести из своего кабинета никаких разговоров, поскольку уже второй день находится в командировке в Москве. Только тогда до меня дошло, что организовать «пустой» звонок с помощью техника отдела связи под предлогом проверки исправности линии было не сложно.

 

Владимир Ильич Ханин, Ветеран МВД.

г. Уфа.


Вступить в группу KizilTan.ru «ВКонтакте»